Как передовую телятницу из Данины звали в хор Веревки

Посвящаю тем, кому суждено было явиться на свет в голодном 1947-м и, наперекор бесчеловечным условиям, выжить.

Этот эссей — об одной из миллионов украинских судеб, в типичном украинском селе. Только изменить имена и название села. А все остальное — почти сойдется… Впрочем, в прошлую субботу, в день памяти миллионных жертв инспирированных Москвой украинских голодоморов обошел чуть ли не всю Лукьяновку-Глубочицу, выбирая окна столичных помещений, где горели свечи. Горькая правда: мало было таких окон…

*** Она родилась в апреле 1947-го.

Это было время, когда новый голод, третий советский по очереди, чаще стал приводить к осиротевшим на мужчин сельским хижинам едва ли не самой страшной беде – Смерть с косой за плечами. Непосильные планы хлебозаготовок, безразборное рыскание и выдавливание из каждого двора малейших запасов зерна и картофеля вновь вернули сюда недавно пережитые крестьянами ужасы 30-х годов.

Сейчас безошибочно могу утвердить: ту зловещую пору в полуразвалившейся и часто окоченелой от морозов хате этот младенец смог выжить с матерью-одиночкой только благодаря Небесному покровительству. Одним из его проявлений стала тельная телочка, которая на этом раскулаченном когда-то до основания дворе появилась, как дар Божий, из… Пути Ильича. Это такое название новой советской деревни, которую власть создала до войны на месте бывших данинских хуторов и где жила тетя Ольга – родная сестра матери отца Ивана Мозгового. Сама оставшись с тремя малолетними девочками (на мужчину получила похоронку в 1945-м), Ольга Петровна Мозговая-Кишеня поняла, что последняя кровинка от ее брата Ивана – Галя со своей только что рожденной дочерью обречена на гибель. Потому и поступила неожиданно: взяла раз налигача и повела телку в Данину. А то неблизкая дорога – одиннадцать километров напрямую, заболоченными рудками и кустарниками. И как она на такое могла решиться? Вокруг – бандитизм, воровство. Между селами бродят отчаявшиеся и голодные бездомные.

Была в том спонтанном решении еще одна причина: племянница назвала свою дочь Пашей. Таким именем назвала свою первенцу и Ольга – незадолго до того, как получила приговор на семь лет тюрьмы за… семь взятых из колхозного поля свеклы. (Суд в Нежине был показателен, потому что «злостная нарушительница социалистической законности» — не рядовая колхозница данинского колхоза им. Шевченко, а звено). Но первая Паша умерла еще подростком перед войной.

Многожильность, выносливость в труде и доброжелательность к ближним – это у второй Паши из рода Мозговых генетическое. Соседи говорили, что девчонка чуть ли не с пеленок стала матери за незаменимую помощницу. Сначала на куцком семейном огороде, а затем в колхозе. Непростая судьба моей ныне 73-летней сестрицы Паши заслуживает отдельного художественно-публицистического полотна. Но здесь выделяю только эти три штриха.

Паша-телятница

По окончании восьмого класса на ее еще не окрепшие плечи сразу рухнула тяжесть той беспросветной колхозной барщины. Ей первой в таком возрасте доверили целую группу телят. Это тридцать будущих бычков и коров, которых до года нужно было дважды в день выпаивать-выкармливать, заботясь каждый день о чем выше привес. Те приросты раз в месяц тщательно проверяли колхозные рычаги. Чтобы представить хоть на крошку цену той барщины, нарисую картину, которая все еще стоит перед глазами. Ее наблюдал в детстве ежедневно через окно нашего дома, стоявшего как раз напротив колхоза.

Старый-престарый колодец посреди просторного колхозного двора. Почти непрерывный скрип журавля-колокола, продырявленным ведром черпает со дна воду. Звон тот попеременно спускают и поднимают разные руки – полные и худенькие, жилово-коричневые и хрупко-беленькие. Где-то из полутора десятков представительниц женской половины молочно-товарной фермы снуют между колодцем и несколькими длинными полосами-сараями с двумя то пустыми, то наполненными ведрами ледяной водой. Один старший теленок выпивал в среднем за день до двух ведер воды. А тридцать телят? Это шестьдесят ведер. Не забыть следует и о теплой воде, потому что от ледяного колодезного животное могло и простудиться до гибели.

Это в световое время дня. А с рассвета и до вечера – другие маршруты: от сарая до соломорезки, соломенной скирды, млына. За сечкой, соломой или мукой. Мешки такие, что без чьей-то «поддачи» нельзя было самой свалить на плечи. В объеме же — в несколько раз полнее самой носительницы. Еще навоз сгрести и вынести в кучу далеко за сараем, опилки расстелить, пойлом напоить, ветеринара вызвать и дождаться, выбитые сарайные стекла тряпками позатыкать… Паша из тех полутора десятков «животных» (так в тогдашних газетах называли этих тружениц коллег) самой молодой, и самой слабой. Но результаты прироста «ЖВТ» (живого веса животных) по ее группе почему-то получались самые высокие не только в колхозе, но и в районе.

Так и пошла слава в районе о странных трудолюбивых руках и добром сердце юной Паши-телятницы из Данины. Плакаты о ее «передовом опыте» расклеивали по другим фермам, в райгазете фотографии печатали – она в неизменном «товариществе» телят. Помню до сих пор ее любимца, которого она Королем назвала. Как перевели этого мудрого и симпатичного бицугана в другую откормку (готовили уже к забою), норовил каждый раз сломать заграждение и прискакать к своей первой няне. Неизменно сопровождал Пашу к колодцу — она ​​и дальше поила его водой из своих ведер. Норовистого Короля в такие дни никто не смел трогать. Все в колхозе знали, что вечером это животное может без приключений завести в соседний сарай только Паша.

Паша-звено

Потом было материнское звено. Из-за больного сердца врачи разрешили матери брать полнормы. Но когда валокордин ей уже не помогал, Паше приходилось, кроме своей нормы, брать на себя и ту половину. С весны до конца лета – это длиннокилометровые строчки с неизменной сапой: слоение, обсыпание, вырывание сорняков. Под палящим солнцем, дождем, на семи ветрах. А всю осень и до первых снегов – такое же ручное выкапывание, обрезка и погрузка на тракторные прицепы – свеклы, моркови, картофеля, кукурузных кочанов.

В колхозной деревне как жили, так и работали рядом. «Наше» звено состояло фактически из женского населения улицы Шинковой. И Паша в ней тоже была самой молодой. А что люди знали с детства ее горячность к работе, то и выбрали вскоре звеновой. Не потому ли именно под нашим двором осеннего времени проходило предзимнее деление между членами звена нехитрых натуральных «подачек» от колхоза. Обычно это были свекольная ботва, солома, жом, кукурузная ботва, фасоль.

Как это делалось? Сваленное под двором с тракторного прицепа вечером разносили вилами одиннадцать на глаз одинаковых кучек – столько было членов звена. А чтобы никто не сердился, что кому-то на навильник больше или меньше досталось, выбирали одну «называльщицу» и одну «указательницу». Первую ставили спиной к уже сформировавшимся кучам, а вторая подходила то к одной , то к другой с вопросом «Кому эта куча»?

Могли ли быть недовольны таким честно придуманным разделением? Самым большим праздником для более десяти полевых звеньев в Данине были «обкопины». Это время, когда последний кагат свеклы с поля был вывезен на Носовский сахарный завод. Тогда символически «окапывали» поле до весны и готовились это громко отметить. Настала пора немного расслабиться, дать душе волю. В хату звеньевой приносили каждый, что мог: картошку, утку, курицу, соление, сладости, наливку. Два дня гуляли – с гармонией, песнями, плясками. По неписаному правилу, бригадир, агроном и глава колхоза должны были обойти все те места празднования «обкопин» – учесть полевых тружениц. Паша-агроном На фоне той сверхтяжелой для девичьих плеч колхозной барщины была одна светлая пора ее жизни – студенческая (заочная). Как передовую звеньевую, ее рекомендовали от колхоза на обучение в Сокиринке. Там, на далекой от Данины Срибнянщини, в одном из поместий когда-то самого богатого на Левобережной Украине помещика Галана размещался техникум. В нем готовили для села агрономов и зоотехников. Итак, попала вскоре в контору колхоза, которую в селе называли «белым домом»… В отношении к делу и здесь она выделялась своей личностью. Например, когда ей поручили заниматься шелководством, за два-три добилась того, что данинский колхоз сдавал в районе больше шелкопрядных коконов. Каким образом?

Коконы те были в нашей деревне делом подростков. Десятки мешков с листьями шелковицы нужно было с сезон нарвать и скармливать прожорливой гусенице, чтобы она выросла, созрела и закрылась в шелковом коконе. Чтобы поощрить школьников выращивать в домашних условиях те прибыльные коконы, Паша ежегодно выбивала в колхозе машину, чтобы в конце лета на один день вывезти лучших сдатчиков на хорошую экскурсию. Экскурсоводом часто просила быть меня, тогда студентом журфака в Киеве. Состарившиеся родители тех детей до сих пор вспоминают, как светились их глаза, когда они впервые открыли для себя Киев, Чернигов, дендропарк Тростянец, дворец в Качановке… Еще до сих пор в памяти – такой эпизод. Нас, двух самых маленьких (с уже покойным братиком Андрушкой), Паша выносила на руках. Потому мы ее очень любили. Поэтому старались изредка делать ей подарки. Особенно долго не видели на время ее сессий. На протяжении четырех лет зимняя сессия в Сокриницах всегда приходилась на пред- и послерождественскую пору. В светлое утро засевания в канун старого Нового года, когда в наших карманах появлялось неожиданно много конфет в разных, ранее не виденных, волшебно-прелестных обертках, мы готовили сестре сюрприз: заполняли для нее целую пол-литровую банку сладостей. Это были вознаграждения подельных односельчан «от засева» в их домах. А что наши сладкие запасы скоро опорожнились из карманов, Андрушка ежедневно предлагал сосчитать «Пашиные конфеты». После такого счета на две конфеты в той банке уменьшалось. В начале это было незаметно. А потому что сестра долго не ехала, банка мелела. Один год, за день до приезда Паши, там осталось две конфеты. Паша так счастлива была, когда мы ей выложили тот «сюрприз». Аж расплакалась. Но через минуту с улыбкой вернула нам. Сказала, что у нее от сладкого «в зубы ходит»… Паша-артистка

И наконец – о Паше-артистке. Такой она больше всего известна не только в Данине, но и в бывшем Лосиновском районе. И такой ее могли бы знать с настоящей профессиональной сцены миллионы благодарных слушателей. Но то, второе, не сложилось – из-за печальных реалий жизни типичной колхозной семьи. По несколько раз в год данинская театрально-хоровая труппа под неизменным руководством тогдашней завсегда библиотекой Анастасия Яловского (была наследником легендарного Данинского театра старой, уничтоженной советской властью, «Просвіти») объездила с концертами тот маленький район. И кругом их встречали со слезами и «долго не стихающими» аплодисментами. Это были редкие счастливые мгновения, когда битком забитая в сельстрое до безмерности натрудженная и сгоревшая публика вдруг поднималась к небесам — от божественного пения полтора десятка одетых в яркие национальные носили красивых и юных артистов, прибывших на кузове с грузовой машины. Снова оживает эмоциональная картина перед глазами. Холодную позднеосеннюю темень у нашего двора раздирает деревенская полуторка с разногласием баяна и пения на кузове. Все ждут Паши. Через час – концерт в райцентре. Она, чумазая, только что прибежала с вечернего ранения своих телят. Опускает свои длинные темные, как у матери, косы над лоханкой с холодной водой и пробует из только что разбитого сырого яйца сделать «шампунь». Мать причитает, вырывая из рук тот шампунь, и бросает свое категорическое «не пущу, менингит заработаешь!».

Из машины в дом заходят «переговорники» – несколько девушек и парней. Уговаривают тетю Гальку изменить свое решение, потому что без голоса Паши на сцене будет провал. Обещают, что на этот раз Пашу посадят с мокрыми волосами в кабину, в Лосиновку высохнет… Голос у Паши – действительно от Бога. Об этом знали и в Чернигове, и в Киеве, куда не раз ездила выступать как победитель сельских смотров художественной самодеятельности.

Раз в наш дом в сопровождении представителя сельсовета зашли два уважаемых мужчины «из города». Представились, что из Киева, из хора Веревки. Имя Григория Веревки в селе все знали – от родом из соседней Лосиновки и тот знаменитый на весь мир украинский академический народный хор в свое время основывал. Убеждали мать, что на добро будет для ее дочери, когда она приедет в Киев. Можно только представить, с каких сцен и в каких странах могли бы слышать пение юной, красивой, талантливой Паши Мозговой из Данины. И мать не пустила…

*** …Год назад выполнил давнее обещание Паши – свозить его в Сокриницы. В путешествии по путям ее молодости пробыли два полных дня – с ночевкой в ​​отеле с необычным для тех краев названием «Серебряное-сити». Побывали не только в Слкринице, но и в Густине, Прилуках, Нежине. Также в Дегтярах, где позже учились на «механизатора широкого профиля» наши братья Иван и Андрей. Давно не видел сестру такой бодрой, светоизлучаемой. Сказала, что после такой поездки и «умирать не страшно»…

Передовая телятница, звеновая, агроном вечно отсталого данинского колхоза «Дружба», позже – «Октябрьская революция» Прасковья Мозговая (Кошма) от рождения в голодном 1947 года проживает в Данине. Ненавистная колхозная барщина с рассвета до ночи на протяжении более 40 лет высосала из нее все силы, забрала здоровье, разрушила надежды. Она никогда не была в санатории, не купалась в море, не видела, как живут пенсионеры за границей. Размер ее пенсии сейчас, после очередного повышения, — около 2000 гривен. Почти такая же у ее мужа Николая, бывшего бессменного колхозного шофера. Село постепенно умирает. Когда-то переполненную школу, где училось более 700 детей, закрыли несколько лет назад. Одна из миллионов украинских судеб, в типичном украинском селе…

Николай ТИМОШИК На групповых фотографиях: звено из Шинковой (Паша третье дело); Хор из Данины (Паша второй ряд слева)