Жив

Живой

– Что я когда-нибудь расскажу об этой войне своим внукам? – Аленка повернула ко мне чумазое лицо.

– Когда я потом когда-нибудь буду рассказывать об этой войне своим синеглазым внукам, то обязательно вспомню о Павлике. История умалчивает о таких, как он. Затем вспомнят о политиках, которые не сбежали и произносили хорошие речи на международной арене. Обязательно и заслуженно в учебниках истории упомянут о генералах и боевых командиров.

А я расскажу о Павлике. Я надеюсь, у меня когда-нибудь будут синеглазые внуки, и я буду той прибатанной бабкой, которая не будет печь пирожков, а будет курить одну за другой и говорить своей дочери в трубку: «Анжела, нафига мне вода, Анжела, я не открою тебе дверь, привези мне чилийского сухого красного и камамбера, Анжела, потому что я не открою тебе двери!

Так вот, когда-то у меня будут синеглазые внуки, и они меня спросят, кто победил в той долбанной войне. И я им скажу, что в той святой войне победил победивший себя, воскресший. И это Павлик. Он не погиб, защищая родную землю, он просто остался жив тогда, когда умер.

Я им расскажу о Павлике, который жил в Харькове, писал коды для фармацевтической компании из Канады и любил Оксану. Это тот Павлик, который 25 февраля просто вынес совершенно немую и одревесневшую Оксану из своей двухуровневой квартиры на Салтовке, взяв только документы, Кота и Мавика, которого купил для того, чтобы снимать Оксану на Сиваше и Бакоте.

Он вез Оксану во Львов и отпаивал ее горячей водой, потому что она ничего не могла больше есть. Еще он кормил кота охотничьими колбасками, которые еще можно было купить на заправках, и боялся умереть так, что у него сводило пальцы на ногах, но он всю дорогу рассказывал Оксане о Кракове и о том, какой там театр.

Когда Оксана через неделю во Львове у своей тети начала есть, Павлик пошел в военкомат. Там посмотрели на него, на его боевой опыт, записали его данные и сказали ждать звонка. Когда во Львов впервые прилетело, Павлик собрал Оксану, усадил ее в автобус и отправил в Польшу, где ее с котом ждала мама, которая там работала и жила уже 15 лет.

Он снова пошел в военкомат, выстоял там очередь и, услышав, что надо ждать, вернулся к тете Оксаны. Тогда из-за знакомых знакомых нашел выход на командира одного из добровольческих батальонов. Тот согласился с ним встретиться, и Павлик сказал ему: «У меня есть Мавик, я умею им пользоваться. Я купил себе всю спорягу еще в начале февраля, у меня есть опыт походов в горы и я хочу убивать. Возьмите меня на войну».

Я буду рассказывать своим синеглазым внукам о Павлике, хотя на самом деле я буду рассказывать о войне. Расскажу о том, как Павлик два месяца учился быть военным, потом увольнял Харьковщину, а затем Бахмут. Я буду рассказывать о том, как он мерз и как он оплакивал товарищей. Но основное, я буду рассказывать им о том, как Павлик при каждом случае звонил Оксане, как он ей писал. Я расскажу о том, что он засыпал в окопах, глядя на фото Оксаны.

Тогда я расскажу о том, как Оксана однажды ему позвонила и сказала, что больше не будет ему писать, потому что у нее теперь есть Адам, и у них семья, и будет сын, а он, Павлик, да хранит себя.

И тогда я буду долго своим синеглазым внукам рассказывать, как Павлик умер внутри. Я расскажу им, что он сел под деревом, положил на колени своего АК и долго смотрел на него. Я об этом взгляде Павлика буду рассказывать сто шестьдесят четыре минуты и семнадцать секунд, потому что столько времени он смотрел на него. Я буду рассказывать о том, как чернели синие глаза Павлика, как ад ему в горле, как он ненавидел войну и себя в этой войне.

И еще я расскажу, как к нему подошел его командир через сто шестьдесят четыре минуты и семнадцать секунд после звонка Оксаны. Я расскажу, как командир забрал из рук Павлика АК. Только я не расскажу, что говорил командиру Павлика. Может быть, даже и ничего. Может, он смотрел тоже на тот АК и ему ад в горле. Я не знаю, что он сказал. А что он мог сказать? Он воевал давно, командир Павлика, а его жена вместе с сыном в начале марта уехала в Ростов. Что он мог сказать Павлику?

Я только знаю точно, и я расскажу об этом своим синеглазым внукам, что Павлик тогда умер. А мертвым воевать нельзя, можно только живым. Мертвый Павлик никого не спасет. Даже себя. И когда через месяц после этого звонка Оксаны он лежал трехсотым под высоткой, я скажу своим внукам, что я подумала. «Двухсотый», — подумала тогда я.

Он даже не наложил себе турникет, потому что умер еще месяц назад, когда ему позвонила Оксана. И когда я, перекрыв его рану, тянула его на себе в машину, он даже не помогал мне, потому что он был мертв уже месяц, а мертвые не хотят жить. Я расскажу своим внукам, как я тогда была сильна. Я говорила тогда: «Ты не можешь так со мной, ты не должен так сделать, я не выдержу, оживай, сука, какого хера?! Ты нужен мне, как дышать. Если ты здесь сдохнешь, я сдохну вместе с тобой, а если я сдохну, кто будет вытаскивать всех других вас, здоровых дядей, куда же вы без меня, а я без вас, а все остальные куда без нас всех, слушай, я знаю, ты умер, но я жива, мне нужно, чтобы ты тоже жил, чтобы ты жил, жил, жил, живи, живи, живи, живи, живи вы живи вы живи вы…»

Так шептала я над мертвым уже месяц Павликом, которого ранил снайпер 20 минут назад. И я расскажу, как он смотрел на меня, и его черные уже луна глаза стали сначала серыми, а потом такими, как солнечное зимнее небо, на которое он смотрел, когда я тащила его к машине.

Я расскажу своим внукам с такими же синими глазами, как воскрес Павлик, и как я воскресла с ним, а потом воскресала с каждым, кого тянула к машинам.

Вот как я расскажу своим внукам о войне. Леночка обняла свои колени, положила на них подбородок и замолчала. Я тоже молчала. А потом она улыбнулась, посмотрела на меня и весело сказала:

– А потом войдет в комнату дед моих синеглазых внуков, Павел Петрович, и скажет: «Сколько можно рассказывать об одном и том же? Едем лучше на море , я запущу нашего Мавика-234, и мы снимем крутые кадры заката над Ласпи».

Ольга КРИШТОПА

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *