Дочитал Гессе…

Дочитал, словно вериги сбросил. 482 страницы за полтора месяца. По нескольку в день – очевидно, так целятся настойкой чистотела или курят опий.

Были менты, когда терялся, выпускал из рук линь реального времени и места, было, что укорял себя, двадцатилетнему крутителю и прожигателю, за то что тогда, в университете, не хватило терпения на этот роман, и это чудом пронеслось на экзамене мимо пристального глаза профессора зарубежной литературы Наталии Жлуктенко. А было, что хватал правой рукой левую, которая уже замерялась, чтобы со всего маху швырнуть книгу в ночной закутень — как примитивное обман.

«Суспензия» (единственное слово, оставшееся от моего одногруппника Сергея Набоки) апокрифического, утопического, мистического, символического, фрескового. Толпит, угнетает, раздражает, обманывает, дурманит, менторствует… И втягивает, всасывает, как песчаная бездна. Тот касталийский угар философии токсичен и неизбежен.

«Ты ли человек в мире, трава ли ты, — Не можешь сам себя перетерпеть». Это апокрифический Йозеф Кнехт. Это загадочный Герман Гессе. И это… неповторимая Лина Костенко.

…Сегодня уже томится. Я знаю – это рецидив тяжелой зависимости. Ностальгирую по крепкой затяжке его прозы, по той суспензии непереваренных учений, философских школ, самообразования и гениально наивного озарения, по чертовой Гри в бисер, которую так и не понял. По касталийскому анахоретству, в котором вечно тесно.

Валерий ЯСИНОВСКИЙ